Посмертные записки старца федора кузмича

Посмертные записки старца федора кузмича

Умершего 20 января 1864 года в сибири близ томска на заимке купца хромова.

Ешё при жизни старца Федора Кузмича появившегося в Сибири в 1836 году и прожившего в разных местах 27 лет, ходили про него странные слухи о том, что это скрывающий свое имя и звание, что это не ктоиной, как император Александр первый; после же смерти его слухи еще более распространись и усилились. И тому, что это был действительно Александр первый, верили не только в народе, но и в высших кругах и даже в царской семье в царствование Александра третьего. Верил этому и историк царствования Александра первого, ученый Шильдер.

Поводом к этим слухам было, во-первых, то, что Александр умер совершенно неожиданно, не болев перед этим никакой серьезной болезнью, во-вторых, то, что умер он вдали от всех в довольно гдухом месте,Таганроге, в-третьих, то, что когда он был положен в гроб, те, кто видели его, говорили, что он так изменился, что нельзя было узнать его и что поэтому его закрыли и никому не показывали, в-четвертых, то, что Александр неоднократно говорил, писал (и осого: избавиться от своего положения и уйти от мира, в-пятых, обстоятельство мало известное, то, что при протоколе описания тела Александра было сказано, что спина его и ягоцицы были багрово-сизо-красные, что никак не могло быть на изнеженном теле императора.

Что же касается до того, что именно Кузмича считали скрывшимся Александром, то поводом к этому было, во-первых, то, что старец был ростом, сложением и наружностью так похож на императора, что люди (камер-лакен, признавшие Кузмича Александром), видавшие Александра и его портреты, находили между ними поразительное сходство, и один и тот же возраст, и та же характерная сутуловатось; во-вторых, то, что Кузмич, выдававший себя за непомнящего родства бродягу знал иностранные языки и всеми приемами своими величавой ласковости обличал человека, привыкшего к самому высокому положению; в-третьих, то, что старец никогда никому не  открыл своего имени и звания, а между тем невольно прорывающимися выражениями выдавал себя за человека, когда-то стоявшего выше всех других людей; и, в-четвертых, то, что он перед смертью уничтожил какие-то бумаги, из которых остался один листок с шифрованными странными знаками и инициалами А. и П.; в-пятых, то, что, несмотря на всю набожность, старец сказал: «Если бы я на исповеди не сказал про себя правды, небо удивилось бы; если же бы я сказал, кто я, удивилась бы земля».

Все догадки и сомнения эти перестали быть сомнениями и стали достоверностью вследствие найденных записок Кузмича. Записки эти следующие. Начинаются они так :

Спаси бог бесценного друга Ивана Григорьевича¹ за это восхитительное убежище.Не стою я его доброты и милости божией. Я здесь спокоен . Народа ходит меньше, и я один с своимн преступнымн воспоминанями и с богом. постараюсь воспользоваться уединением ,утобы подробно описать свою жиезнь. Она мозет быть поучительна людям.

Я подился и прожил сорок семь лет своей  жизни среди самых ужасных соблазнов и не только не устоял против них ,но упивался ими, соблазнялся и соблазнял других ,грешил и заставлял грешить . но бог оглянулся на меня . И вся мерзость моей жизни ,которю я старался оправдать перед собой и сваливать на других ,наконец открылась мне во всем своем ужасе, и бог помог мне избавиться пе ог зла – я еще полон его, хотя и борюсь с ним, – но от участия в нем . какие душевные муки я пережил и что собершилось в моей душе, когда я понял всю свою греховность и необходимость искипления(не веры в искупление а настоящего искупления грехов своими страданиями), я расскажу в своем месте. Теперь же опишу только самые деиствия мои, как я успел уйти из своего положения, оставив вместо своего трупа труп замученного много до смерти солдата, и приступлю к описаниюсвоей жизни с самого начала.

Бегство мое совершилось так . В таганроге я жил в том же безумии в каком жил все эти последние 24 года. Я велиайшцй преступиник , уоища отца, убийца сотен тысяч людей на войнак, которых я был причиной, гнусный развратник ,злодей ,верил тому ,что мне про меня говорили , считал себя спасителем Европы, благодетелем человечества, исключительным совершенством  un heurux hasard,¹ как я сказал этом-ме Staёl. Я считал себя таким, но бог не совсем оставил меня,и недремлющий голос совести, не переставая, грыз меня. Всё мне было нехорошо ,все были виноваты. Один я был хорош,и никто не иономал этого . Я обращался то православному богу с фотием, то католическому, тжесо протестантскому с парротом, то иллюминатскому с Крюденер, но и к богу я обращался только перед людьми, чтоб они любовались мною. Япрезирал всех людей, а эти-то презренные люди ,их мнение только и было для меня важно ,только ради его я жил и действовал. Одному мне было ужасно. Еще ужаснее с него, с женою.Ограниченная, лживая, капризная злая, чахоточная и вся притворство ,она хуже всего отравляля мою жизнь.Nouns etions censes²проживать нашу новую lune de miel³ , а это был ад в прилиных формах, притворный и ужасный.

Один раз мне особенно было гадко, я получил накануне письмо от Аракчеева об убиистве его любовницы. Он описывал мне свое отчаянное горе. И удивительное дело : его постоянная тонкая лесть, не только лесть, но настоящая собачья преданность начавшаяся еще при отце, когда мы вместе с ним, тайно от бабушки, присягали ему, эта собачья преданость, его делала то, что я если любил в последнее время кого из мужчин, то любил его. Хотя и неприлично употреблять ето слово (любил) относя его к зтому извергу. Связывало меня с ним еще и то, что он не только не участвовал в убиистве отца, как многие другие, которые именно за то что ани были участниками моего преступления, мне были ненавистны. Он не только не участвовал, но был предан моему отцу и преданмне. Впрочем, про ето послею.

Я спал дурно. Странно сказать, убийство красавицы, злой настасьи (она была удивительно чувственно красива), вызвало во мне похоть. И я не спал всю ночь. То что черезкомнату лежит чахоточная постылая жена не нужная мне, злило и еще больше мучало меня. Мучали и воспоминанияо мари (нарышкиной), бросившей меня для ничтожного дипломата. Видно и мне и отцу суждено было ревновать к гагариным. Но я опять увлекаюсь воспоминания. Яне спал всю ночь. Стало рассветать. Я понял гардину, надел свой белый халат и кликнул камердинера. Все еще спали я надел сюртук, штатскую шинель и фуражку и вышел мимо часовых на улийу.

Солнце  только  что  поднималчось  над  морем ,ъыл  свежий  осенний  день.На  воздухе  мне  сейчас же  стало  лучше.Мрачные  мысли  исчезли,и  я  пошел  к  игравшему  местами  на  солице  морю.Не  доходя  угла  с  зеленым  домом ,я  услыхал  с  площади  ъараъан  и  флейту.Я  прислушался  и  понял , что  на  площади  происходила  экэекуция, прогоняли  сквозь  строй.Я, столько  раз  разрешавший  это  наказание, никогда  не   видал  этого  зрелища. И  странное  дело  (это, очевидно,ъыло  дьявольское  влияние), мысли  оъ  уъитой  чувственной  красавице.Настасье  и  оъ  рассекаемых  шпицругенами  телах  солдат  сливались  в  одно  раздражающее  чувство . Я вспомнил  о  прогнанных  сквозь  строй  семеновцах которы и  о  военнопоселенцах , сотни  которых  ъыли  эагнаны  на  смерть  ,и  мне  вдруг  пришла  странная  мысль  посмотреть  на  это  эрелище.Так  как я  ъыл  в  штатском ,  я  мог  это  сделать.

Чем  ълиже  я  шел  , тем  явственнее  слышалась  ъараъаннаядроъь  и  флейта.Я  не  мог ясно  рассморетъ  беа лорнета своими  близорукими  глазами,  нс видел  уже  ряды  солдат  и  двиколда же  я  стал  в  толде  лодей,  стоявщей  позади рядов  и  смотревщей  на  зрелище,  я  достад  лорнет  и  мот  рассмотреть  всё,  цто  делалось,  высокий  человек  с  привязанными  к  штыку  оънаженными  руками  и  с  голой,  кое-где  алевшей  уже  ор  крови,  рассеч  ленной  ъелой  сутуловатой  спиной  шел  по  улице  сквозь  строй  солдат  с  палками. Человек  этот  ъыл  я,ъыл  мой  двойник. Тот же рост, та  же  сутуловатая  спина, та  же ысая  голова, те  же  ъаки,  ъез  усов,  те  же  скулы, тот  же  рот  и  те  же  гол ъые  глаза, но  рот  не  улыъающийся, а  раскрывающийся  и  и  скривляющийся  от  вскрикиваний  при  ударах, и  глаза  не  умильные , ласкающие, а  страшно  выпячнные  и  то  закрывающиеся,  то  открывающиеся.

Когда я вгляделся в лицо этого человека, я узнал его. Это был Струменский, солдат, левофланговый унтер-офицер з-й роты Семеновского полка, в свое [вреия] известный всем гвардейцам по своему сходаству со мною. Его шутя называли Александром II.

Я знал, что он вместе с бунтовавшими семеновца переведен в гарнизон, и понял, что он, вероятно, здесь в гарнизоне сделал что-нибудь, вероятно, бежал, был поймани вот наказывался. Как я потом узнал, так это и было.

Я стоял, как заколлованный, глядя на то, как шагал етот несчастный и как его били, и чувствовал, что что-то во мне делается. Но вдруг я заметил, что стоявшие со мной люди, зрители, смотрият на мне, один сторонятся, другие приближаются. очевидно, меня узнали. Увидав это, я повернулся и быстро пошел домой. Барабан всё бил, флейта играла; стало был, казнь всё продолжаллась. Гравное чувство мое было то, что мне надо было сочувствовать тому, что делалось над этим двойником моин. Если не сочувсивовать, то признавать, что делается то, что должноь―и я чувствовал, что я не мог. А между тем я чвствовал, что если я признаю, что это так и должно быть, что это хорошо, то я должен признать, что вся моя жизнь, все мои дела ― дурно, и мне надо сделать то, что я давно хотел сденать: всё дросить, уйти, исчезнуть.

Чувсто это охватило меня, я боролся ним, я то признавал, что это так и должно быт, что это печальная необходимость, то признавал, что мне надо было быть на месте этого несчастного. Но, старонное дело, мне не жалко было его, и я, вместо того чтобы остановить казнь, только боялся, что меня узнают, и ушел домой.

Скоро перестало быт слышно барабаны, и, вернувшись домой, я как будто освободился от охватившего меня там чувства, выпил свой чай и прияли доклад от Волконского. Потом обычный завтрак, обычные, привычные тяжелые, фальшивые отношения с женой, потом Дибич и доклад, подтверждавшые сведения о тайном обществе. В свое время, описывая всю историю своей жизни, опишу, если богу будет угодно, все подробно. Теперь же скажу только, что и это я внешним образом приняли спокойно. Но это продолжалось только до конца обеда. После обела я ушел в кабинет, лег на диван и тотчас же заснул.

Едва ли я проехал пять минут ,как  толчок во всем теле разбудил меня, и я услыхал барабаную дробь, флейту звуки ударов, вскрикивания Струменского и увидал его или себя, я сам не знал , он ли был я или я был я, увидал его страдающее лицо и безнадежные подергивания и хмурые лица солдат  и офицеров.  Затмение это продолжалось недолго :  я вскочил, застегнул сюртук, надел шляпу и шпагу и вышел, сказав, что пойду гулять.

Я знал, гдебыл военный гошпиталь,и праямо пошел туда. Как всегда, все заеуетились. Запыхавшись, прибежал главный доктор и начальник штаба. Я сказал,  что хочу пройти по палатам. Во второй палаите я увидал плешивую голову Струменского. Он лежал ничком, положив голову на руки, и жалобно стонал. «Был наказан за побег », доложили мне.

Я сказал : «А!», сделал свой обычный жест того, что слышу и одобряю, и прошел мимо.

На другой день я послал спросить: что Струменский. Мне сказали, что его причастили, и он умирает.

Это был день имений брата Михаила. Был парад и служба. Я сказал, что нездоров после крымской поездки, и не пошел к обедне. Ко мне опять пришел дибич и докладывал опят о заговоре во 2-й  армии,  напоминая то, что говорил мне об этом граф Витт еще до крымской поездки, и донесение унтиерофицера Шервуда.

Тут только, слушая доклад дибича, приписывавшего такую огромную важнось этим замыслам заговорота, я вдруг почувствовал все значение и всю силу того переворота, который произошел во мне. Они делают заговор, чтобы изменить образ правления, ввести конституцию, то самое, что я хотел сделать 20 лет тому назад. Я делал и разделывал конституции в Европе, и что и кому от етого стало лучше? И главное, кто я чтобы делать это? Главное было то, что вся внешняя жизнь, всякое устройство внешних дел,  всякое участие в них а уж я ли не участвовал в них и не перестроивал жизнь народов Европы-было не важно, не нужно и не касалось меня. Я влруг понял, что все это не мое дело. Что мое дело – я моя душа. И все мои прежние желания отречения от престола, тогда с рисовкой, с желанием удивить, опечалить людей, показать им свое величие души, вернулись теперь, но вернулись с новой силой и с полной искренностью, уже не для людей, а только для себя,  для души. Как будто весь этот пройденный мною в светском смысле блестящий круг жизни был пройден только для того, чтобы вернуться к тому юношескому, вызванному раскаянием, желанию уйти от всего, но вернуться без тщеславия, без мысли о славе людской,  а для себя, для бога. Тогда это был неясные желания, теперь это была невозможность продолжать ту же жизнь.

Но как?Не так, чтобы удивить людей, чтобы меня хвалили, а, напротив, надо было уити так, чтобы никто не знвли чтобы пострадать. И эта мысль так обрадовала, так поситила меня, что я стал думать о средствах приведення её в исполнение, все силы своего ума, своей, свойстивеннои мне, хитрости употробил на то, чтобы привести её в исволнение.

И удивительное дело, исполнение моего намерения оказалось гораздо более легким, чем я ожидал. Намерение мое было такое :  притвориться болным, умирающим и, подговорив подкупив доктора, положить на мое место умирающего Струменского и самому уити, бежать, скрыв от всех свое имя.

И все делалось, как бы нарочно, для того, чтобы мое наремение удалость. 9-го я, как нарочно, заболел лихорадкой. Я проболел около недели, во время которой я все больше и больше укрепляляс в своем намерении и обдумывалего. 16-го я встали чувствовал себя здоровымю.

В етот день я, по обыкновению, сел бриться и, задумавшись, сильно обрезался около подбородка. Пошло Много крови, мне сделалось дурно, и я упал. Прибежали, подняли меня. Я тотчас же понял, что ето может мне пригодиться для исполнения моего намерения, и хотя чувствовал себя хорошо, притврился, что я очень слаб, слег в постель и велел позвать себе помощника Виллие. Виллие не пошел бы на обман, етого же молодого человека я надеялся подкупить. Я открыл ему свое намерение и план исполенения и предложил ему восемьдесят тысяч, если он сделает всё то, что я от него требовал. План мой был такой: Струменский, как я узнал, в ето утро был при смерти и должен был конситься к ночи. Я ложился в постель и, притворившись раздраженным на всех, не допускал к себе никого, кроме подкупленного врача. В ету же ночь врач должен был привезти в ванне тело Струменского и положить его на мое место и объявить о моей неожиданной смерти. И удивительное дело, всё было исполнено так, как мы предполагали. И 17 ноября я был свободен.

Тело Струменского в закрытом гробу похоронили с величайшими почестями. Брат Николаи вступил на престол, сослав в каторгу заговорщиков. Я видел потом в Сибири некоторых из них, я же пережил ничтожные в сравнении с моими преступлениями страдания и незаслуженные мною величайшие радости, о которых расскажу в своем месте.

Теперь же, стоя по пояс в гробу, семидесятидвухлетним стариком, понявшим тщету прежней жизни и значительность той жизни, которой я жил и живу бродягой, постараюсь рассказать повесть моей ужасной жизни.

–

PS: Saya suka sekali dengan tulisan ini, sayangnya belum ada waktu buat menerjemahkannya